Расколоучительство 1

Решение Архиерейского собора РПЦ об извержении из сана епископа Чукотского и Анадырского Диомида вряд ли может считаться особенно неожиданным - ниже сенсационным. РПЦ устроена по иерархическому принципу, а всякое священноначалие (и более того несложно любое началие) предполагает санкцию. Существуют религии (в том числе и христианские деноминации), в которых отсутствует формальная иерархия, и, если бы речь шла о раввине Диомиде или о пасторе Диомиде, у священнослужителей могли бы предстать немалые проблемы. Когда сана в строгом смысле слова нет, как из этого сана извергать? Сколь бы соблазнительными ни были речи и поступки служителя неиерархической религии, особой управы на него нет. Мятежный вероучитель скажет: "Тьфу мне на ваше осуждение!" и будет окормлять свою общину верных-праведных в гараже или на частной квартире. Называться муллой или раввином кто же ему воспретит.

Но к христианской ортодоксии это в любом случае не относится. Можно сколь угодно обличать ортодоксальную иерархию как институт самозваных посредников между человеком и высшим началом (претензия эта крайне старинная, и - в силу гордыни человеческой - она первая, которая приходит в голову), но только следует помнить, что без иерархии - значит без догмата, точнее, всякий сам себе догмат, а при таком положении дел изверженный из сана Диомид с его сомнительными учениями ещё редким образцом смирения и благоразумия покажется.

Гордому человеку нестерпимо признание необходимости догматических и иерархических скреп, тем больше что скорбный навык расколов и ересей гордому человеку, как правило, в подробностях неизвестен. Между тем нет даже надобности поминать ереси первых веков по Р. Х., которые удалось избыть той самой крепостью догмата. Достаточно припомнить историю русского раскола, наглядно показавшего, что раздробление на все множащиеся толки и согласы, не сообщающиеся между собой ни в еде, ни в питье, ни в молитве, и впадение уже в самое дикое изуверство (вплоть до хлыстовства и скопчества) - ход неостановимый.

При том что идейных и психологических оправданий для тогдашнего раскола разрешено разыскать немного больше, чем для аналогичных по сути учений Диомида. Сегодняшняя культурно-цивилизационная ломка (глобализация тож) в высшей степени небеспроблемна, прогрессивная идеология нынешнего Запада, почитающего неприличным само упоминание христианства, совершенно апостасийна, но для русского человека XVII-XVIII веков тогдашняя ломка было стократ болезненней, тем более что между той эпохой и нынешней была одна важная разница. Тогда держава выступало жестким и неумолимым проводником новшеств. Жесточайшие гонения на староверов (которые, впрочем, возьми они верх, скорее всего, явили бы такую же, если не большую жестокость при восстановлении древлеправославной старины) и нынешняя расхлябанность (когда и кого власти РФ принуждали к отступничеству и принятию глобализационного причастия?) - вещи несопоставимые. Максимум претензий, которые приверженец старины (какой, впрочем? советской? до 1917 г.? до никоновой порухи?) может предъявить власти, - это непротивление соблазнительным новшествам, охватывая интернет и мобильную связь. Претензии к РПЦ, соответственно, сводятся к тому, что в части новшеств она занимает позицию "все мне позволительно, но не все полезно", что, впрочем, еще ап. Павел говорил, а в части сношений с государством склоняется к сотрудничеству с ним, не считая нынешнюю верх ни богоборческой, ни тем более - сатанинской.

Что избыточный раз подтверждает: раскольническое умонастроение не зависит от пороков государства и господствующей церкви. Эти пороки могут быть тяжкими, жестокости и преступления могут вопиять к небу и могут быть куда более умеренными, сводясь скорее к лености, алчности и теплохладности. Дух раскола порождается другим: болью от культурного слома, которая усугубляется неспособностью духовно-творчески освоить новшества. При таковый боли и этакий неспособности к освоению вещи полностью технического свойства, в равной мере могущие служить как спасению, так и погибели - те же мобильники, интернет, ИНН, общегражданские паспорта, да и сама демократия (в нашем случае к тому же не сказать, чтобы до безобразия безграничная), - приобретают вероучительное и даже мистическое значение. Когда до ума и сердца является окончательно недоходным завет "Возненавидь грех, но не грешника", возникает стремление возненавидеть не только грешника, но еще и предметы и инструменты, которыми грешник пользуется. Сам по себе мобильный телефон грешен в той же мере, что и картофель, но закоренелый раскольник будет иного мнения.

Срыв в хилиазм и подготовленность везде разыскивать - и тут же выискивать - признаки пришествия антихриста есть соблазн, сопутствующий христианству на протяжении всей его истории, а уж с нашей историей русского раскола соблазн актуален сугубо и трегубо. Диомид - в епископском ли сане или каком ином - легко обязан был возникнуть на очередном изломе эпох. В смысле способов борьбы с язвой раскола и со срывом в хилиазм также ничего нового выдумать нельзя - проповедь, увещевание, если же не послушает, то будет тебе, как язычник или мытарь. На то и догмат с иерархией.

Если что и есть неожиданного, то реакция внешних, выразившаяся в защите гонимого Диомида. Атеисту подобало бы вообще безразличие к распрям между попами, представителю другой деноминации - благожелательная осторожность (представим себе для примера распрю в ватиканской курии - стал бы православный тут же туда лезть?), сыну РПЦ - как самое меньшее почтение к священноначалию. Не было явлено ни то, ни другое, ни третье, а возобладала точка зрения, не лишенная парадоксальности: "До чекистов в рясах и ихней РПЦ нам дела нет, а Диомида в обиду не дадим". При том, что поджидать ответной любезности от Диомида достаточно сложно. Трудно отделаться от впечатления, что уж крайне уместно сказать было бы явление православного аятоллы, тот, что уж тридцать лет как применяется в качестве страшного жупела, но которого все никак не удается предъявить urbi et orbi. Аятолла Диомид был бы отчаянно хорош в этом качестве, но проклятая иерархия все испортила. Оттого и злоба.

Keywords: